Ответ г-ну Мольтке

О роли гуманитарных наук и природе советского общества

У армянского радио спрашивают…

— Объясните пожалуйста, что такое капитализм?

— Это когда человек эксплуатирует человека.

— А социализм?

— Это когда наоборот.

Г-н Мольтке!

В ответ на Ваш опус позвольте возразить следующее.

Гуманитарные науки

Собственно, основной Ваш тезис, насколько можно понять, содержится в следующем пассаже:

«Более того — именно достижения гуманитарных наук лежат в основе господствующей идеологии. От уровня их развития во многом зависит, способно ли общество отстоять свои ценности, свое мировоззрение, свою систему. От него также зависит способность идеологической базы адаптироваться к постоянно меняющейся среде, к возникающим непрерывно новым вызовам.»

Он мне представляется неверным по следующим соображениям.

Прежде всего, Вы, как мне кажется, смешиваете два значения слова «общество»:

  1. общество, как совокупность людей (постоянно обновляющаяся за счёт смертей/рождений, но сохраняющая при этом какую-то объективно наблюдаемую преемственность) и
  2. общество, как система «ценностей».

В нашем случае обществом типа A является российское общество, а обществом типа B — советское общество.

Но прежде чем рассматривать взаимоотношение этих двух обществ, рассмотрим другое общесетво (типа A) — европейское.

Разумеется, почти в любое время (исключая исторически короткие периоды трансформации) любое общество типа A является, скажем так, носителем общества типа B. Зададимся вопросом, носителем какого общества типа B является европейское общество? Не будем изобретать каких-либо терминов, ограничимся общепринятым (и, прямо скажем, запутывающим) темином, лишь прибавив к нему «типа B»: европейское общество типа A является — в настоящий момент — носителем европейского общества типа B.

Вопрос, однако, а носителем какого общества типа B оно являлось в средневековье? Очевидно, не европейского общества типа B. Тогда какого? Тоже, в общем-то, очевидно: это общество, кроме чисто декоративных элементов, было практически неотличимо от современного исламского общества. И это сразу порождает 2 вопроса:

Так что, европейское общество (здесь намеренная двусмысленность, дабы подчеркнуть Вашу ошибку) погибло?

Если бы в те времена развитие гуманитарных наук было бы на достаточном уровне, то что, Европа до сих пор — будучи в состоянии отстоять свои «европейские ценности» (того периода) — жила бы в средневековье?

Вопросы, сами понимаете, риторические. Поэтому вернёмся к нашим баранам (Вашим тезисам, то бишь).

Вы, фактически, пытаетесь представить дело так, что развитие гуманитарных наук позволяет правящей верхушке общества типа A неграниченно сохранять любое, на её выбор, общество типа B, внося в него лишь некоторые косметические изменения в целях адаптации к меняющимся условиям. Однако, на примере европейского общества (типа A) мы видим, что это совершенно не так.

Гуманитарные науки — это инструмент не консервации существующих «ценностей» за счёт «лучшего их понимания», а нечто абсолютно противоположное: инструмент отрицания старых «ценностей» и формирования на их месте новых, более прогрессивных. И, таки да — за счёт лучшего понимания человеческого общества и массового осознания на основе этого понимания, что «дальше так жить нельзя».

Иными словами, да, развитие гуманитарных наук действительно позволяет обществу успешно адаптироваться к изменяющимся условиям, но не обществу типа B — за счёт лишь косметических изменений в своей природе, а обществу типа A — за счёт полного (хотя, нередко, и достаточно постепенного) слома текущего общества типа B и замены его новым, более прогрессивным обществом типа B. Можете называть этот процесс, если хотите, гуманитарной революцией.

И именно это произошло в России: никакой «гибели общества» там не случилось, во всяком случае, гибели общества типа A — российское общество как существовало, так и продолжает существовать. Произошла замена тогдашнего общества типа B — советского — на более прогрессивное. Замена, которую политическое руководство СССР всячески оттягивало путём как раз подавления развития гуманитарных наук.

Вы пишете: «Грубо говоря, для того, чтобы иметь возможность убедить людей в том, что социализм/капитализм — это хорошо/плохо, необходимо опираться на достижения истории, философии, социологии, психологии, экономики, политологии и т.д.» Т.е. по-вашему выходит, что развитие гуманитарных позволяет одним убедить людей в том, что социализм — это хорошо, а капитализм — плохо. И в то же самое время другим — убедить людей в прямо противоположном. Т.е. фактически Вы банально сводите «гуманитарные науки» к технологиям (политической) рекламы.

Спору нет, достижения гуманитарных наук дейсвительно могут быть использованы в целях совершенствования этих технологий — но точно так же и достижения естественных наук могут быть использованы для совершенствования технологий промышленного саботажа. Однако, из последнего же никто не делает вывода, что подобное их применение — это их основное назначение. Точно так же и основное назначение гуманитарных наук заключается отнюдь не в том, чтобы убедить кого-то в чём-то, а в том, чтобы выяснить, как оно обстоит на самом деле. Т.е. в интересующем нас случае, выяснить, что же действительно лучше, капитализм или социализм.

И вот здесь необходимо заметить, что говорить о «капитализме вообще» и «социализме вообще» если и не столь же бессмысленно, как об «обществе вообще», но бессмысленно тем не менее. Поскольку, хотя термины «капитализм» и «социализм» — в отличие от термина «общество» — и не объединяют в себе понятий из совершенно разных категорий, но всё же объединяют сущности пусть и из той же самой категории, но при этом сущности принципиально разлличные. Иными словами какие-то социализмы лучше каких-то капитализмов, но в то же время какие-то капитализмы лучше каких-то социализмов.

(Тут, кстати, не лишне будет сказать, что большинство интересующей нас политической  рекламы именно на этом и основано: обосновать — вполне логично и корректно — что социализм S1 лучше капитализма C1, а затем из этого факта сделать «вывод», что социализм S2 лучше капитализма C2. Или наоборот.)

Советское общество

В связи с чем нам следует рассмотреть природу конкретно советского социализма.

Безусловно, когда нам предлагают лубочную картинку некоего идеального социализма — общества всеобщего благоденствия, где нет ни бедных, ни богатых, отсутствует несправедливость  и т.д. и т.п. — то трудно не признать его преимуществ перед любым существующим на сегодняшний момент капиталистическим обществом. И в этом вопросе нам даже не потребуется оговорок о том, что нынешний капитализм (если его вообще можно так назвать) первого мира — это далеко не то же самое, что капитализм, описанный в «Капитале» Маркса, а нечто принципиально лучшее. И что сравнивать — в «споре социализма с капитализмом» — любой предлагаемый социализм необходимо именно с этим современным капитализмом, с текущей реальностью, а не с чем-то из позапрошлого века, возвращения которого не хочет практически никто.

Вопрос только, а имеет ли советский социализм, ликвидацию которого Вы полагаете «трагедией», хоть что-то общее с вышеописанной лубочной картинкой?

Было в СССР ликвидировано имущественное неравенство? Нет. Неравенство в потреблении было по крайней мере не ниже, чем при капитализме. Была формально ликвидирована частная собственность на средства производства, но привело это к реальному участию масс в принятии затрагивающих их интересы экономических решений? Никоим образом. Советские «капитаны производства» были ограничены в своём произволе ничуть не больше капиталистов и значительно менее, чем сегодняшние CEO.

Было ликвидировано неравенство полов? Нет. До какой-то степени сглажено, да — по сравнению с дореволюционными временами — но даже к 1991 году оно было сглажено значительно меньше, чем на тот же момент в развитых капстранах.

Советское «народовластие» было натуральным фарсом, на деле же все важнейшие решения принимались узкой группой на самом верху, которая назначала сама себя. Если взглянуть непредвзято, советская политическая система была даже более реакционной, чем таковая у современного Ирана: там избранный парламент действительно обладает какой-то реальной политической властью, пусть и изрядно урезанной, тогда как советский Верховный Совет был чисто декоративным органом, лишь автоматически единогласно визирующим решения пленумов ЦК — при том, что и ЦК лишь автоматически единогласно визировал решения Политбюро. Да и само Политбюро могло мало что поделать (исключая «дворцовый переворот») если Генсек лично провозглашал какую-то идею. По сути, политически в СССР была восстановлена абсолютная монархия — разве что не наследственная — причём даже более жёсткая, чем во времена Николая II.

Вы совершенно справедливо отметили, что в гуманитарных науках значительно труднее — часто даже невозможно — сформулировать что-либо с математической точностью. Поэтому вместо того, чтобы пытаться сделать это в отношении советского строя, давайте найдём для него наиболее близкую характеристику среди уже данных кем-либо из наиболее авторитетных мыслителей в данной области.

И ведь долго нам искать не придётся, достаточно заглянуть в небезызвестный, «Манифест коммунистической партии», раздел «Социалистическая и коммунистическая литература», подраздел «Реакционный социализм», пункт «Немецкий или „истинный“ социализм».

Там — всё. Хотите разобрать по пунктам? Пожалуйста.

Социалистическая и коммунистическая литература Франции, возникшая под гнетом господствующей буржуазии и являющаяся литературным выражением борьбы против этого господства, была перенесена в Германию в такое время, когда буржуазия там только что начала свою борьбу против феодального абсолютизма.

Точное соответствие российским реалиям конца XIX – начала XX века.

Немецкие философы, полуфилософы и любители красивой фразы жадно ухватились за эту литературу, позабыв только, что с перенесением этих сочинений из Франции в Германию туда не были одновременно перенесены и французские условия жизни.

Аналогично.

В немецких условиях французская литература утратила все непосредственное практическое значение и приняла вид чисто литературного течения. Она должна была приобрести характер досужего мудрствования об осуществлении человеческой сущности. Так, требования первой французской революции для немецких философов XVIII века имели смысл лишь как требования «практического разума» вообще, а проявления воли революционной французской буржуазии в их глазах имели значение законов чистой воли, воли, какой она должна быть, истинно человеческой воли.

Несколько заумно, но смысл понятен. Преобразования общества, которые была призвана осуществить буржуазия в силу своего специфического экономического положения в специфических экономических условиях, объявляются осуществимыми просто в силу того, что взявшая власть клика «проявит волю» к осуществлению этих преобразований. Это, можно сказать, основной лозунг большевиков с момента принятия решения о немедленном осуществлении своей программы-максимум и особенно с момента взятия курса на построение социализма в одной стране.

Вся работа немецких литераторов состояла исключительно в том, чтобы примирить новые французские идеи со своей старой философской совестью или, вернее, в том, чтобы усвоить французские идеи со своей философской точки зрения.

Это усвоение произошло таким же образом, каким вообще усваивают чужой язык, путем перевода.

Известно, что на манускриптах, содержавших классические произведения языческой древности, монахи поверх текста писали нелепые жизнеописания католических святых. Немецкие литераторы поступили с нечестивой французской литературой как раз наоборот. Под французский оригинал они вписали свою философскую чепуху. Например, под французскую критику денежных отношений они вписали «отчуждение человеческой сущности», под французскую критику буржуазного государства – «упразднение господства Абстрактно-Всеобщего» и т. д.

Это подсовывание под французские теории своей философской фразеологии они окрестили «философией действия», «истинным социализмом», «немецкой наукой социализма», «философским обоснованием социализма» и т. д.

Как тут не вспомнить советское «воспитание нового человека», «тлетворное влияние Запада» и университетские курсы диамата и «научного коммунизма».

Французская социалистическо-коммунистическая литература была таким образом совершенно выхолощена. И так как в руках немца она перестала выражать борьбу одного класса против другого, то немец был убежден, что он поднялся выше «французской односторонности», что он отстаивает, вместо истинных потребностей, потребность в истине, а вместо интересов пролетариата — интересы человеческой сущности, интересы человека вообще, человека, который не принадлежит ни к какому классу и вообще существует не в действительности, а в туманных небесах философской фантазии. Этот немецкий социализм, считавший свои беспомощные ученические упражнения столь серьезными и важными и так крикливо их рекламировавший, потерял мало-помалу свою педантическую невинность.

Здесь, казалось бы, мы имеем противоречие: ведь советская пропаганда только и шумела об «усилении классовой борьбы». Однако, против кого велась эта борьба? Против капиталистов? Так их (сначала крупных, а потом и мелких) уже давно ликвидировали и, в значительной степени, не только как класс, но и физически. Ещё жёстче поступили с помещиками. В действительности, борьба велась не с представителями антагонистических классов, а с индивидуумами и организациями, предлагавшими альтернативные взгляды на анализ текущей ситуации и перспективы дальнейшего движения. Каковые в чисто пропагандистских целях объявлялись «прихвостнями буржуазии», «агентами мирового капитала» и прочими «классовыми врагами».

И в то же время — в стране с высочайшим уровнем социального расслоения — было декларировано полное отсутствие классовых противоречий, а со временем государство даже официально было названо «общенародным». Всяческие попытки (это, в том числе, к вопросу о подавлении развития гуманитарных наук) классового анализа советского общества даже не просто пресекались, а подпадали под уголовную статью «Антисоветская деятельность и пропаганда». Под неё же — попытки организации независимых профсоюзов и забастовок. Т.е. разговоров-то о «классовой борьбе» было сколько угодно, но вот на деле советское руководство именно что «поднялось выше» классовых противоречий и мыслило исключительно в интересах «общества в целом» (каковые, очень удобно, полностью совпадали с его собственными — чтоб не сказать, шкурными — интересами).

Борьба немецкой, особенно прусской, буржуазии против феодалов и абсолютной монархии — одним словом либеральное движение — становилась все серьезнее.

«Истинному» социализму представился, таким образом, желанный случай противопоставить политическому движению социалистические требования, предавать традиционной анафеме либерализм, представительное государство, буржуазную конкуренцию, буржуазную свободу печати, буржуазное право, буржуазную свободу и равенство и проповедовать народной массе, что в этом буржуазном движении она не может ничего выиграть, но, напротив, рискует все потерять.

Вновь как списано с советской действительности, вплоть до самого конца СССР (и продолжается всевозможными последышами КПСС).

Немецкий социализм весьма кстати забывал, что французская критика, жалким отголоском которой он был, предполагала современное буржуазное общество с соответствующими ему материальными условиями жизни и соответственной политической конституцией, т. е. как раз все те предпосылки, о завоевании которых в Германии только еще шла речь.

Ровно как тт. Ленин и Троцкий, для которых вопрос взятия власти был не вопросом научной, обществоведческой целесообразности, а исключительно вопросом физической возможности. Т.е. мысль не брать власть — по причине полного отсутствия каких-либо предпосылок для социалистического строительства — когда она сама шла к ни в руки (я уж не говорю о добровольном отказе от неё, когда все их реформы пошли наперекосяк) даже не приходила им в головы.

Немецким абсолютным правительствам, с их свитой попов, школьных наставников, заскорузлых юнкеров и бюрократов, он служил кстати подвернувшимся пугалом против угрожающе наступавшей буржуазии.

В России, конечно, речь не шла о таком прямом срастании новых «социалистов-теоретиков» со старыми «столпами режима». Но старые попы были успешно заменены новыми комиссарами, парторгами, комсоргами, агитаторами-пропагандистами и иже с ними. Подновлённый учительский корпус с не меньшим энтузиазмом переключился на промывку мозгов учащихся новыми «абсолютными истинами». Советское офицерство — хоть формально и лишённое поначалу чинов — сохранило практически все привилегии царского и вобрало в себя (имено по этой причине) значительную часть последнего. А вместе с ней — и его менталитет. Бюрократия расцвела пышным цветом и практически сразу утратила хоть какие-то различия с бюрократией царских времён.

Он был подслащенным дополнением к горечи плетей и ружейных пуль, которыми эти правительства усмиряли восстания немецких рабочих.

Я думаю, не надо напоминать карательные операции советской власти против народных восстаний под гневные камлания о «покушении на народную власть». И всё те же обвинения в «пособничестве буржуазии».

Если «истинный» социализм становился таким образом оружием в руках правительств против немецкой буржуазии, то он и непосредственно служил выражением реакционных интересов, интересов немецкого мещанства. В Германии действительную общественную основу существующего порядка вещей составляет мелкая буржуазия, унаследованная от XVI века и с того времени постоянно вновь появляющаяся в той или иной форме.

Опять имеем кажущееся противоречие, которое, однако, тут же исчезает, если вспомнить о «союзе рабочих и крестьян» — в стране с 90% крестьянского населения. О «Декрете о земле», фиксировавшем мелкобуржуазный характер российской деревни. О пресловутой «опоре на середняка»: т.е. не на сельского пролетария — безземельного батрака и не на сельского капиталиста — кулака, а именно на сельского мелкого буржуа.

Сохранение ее равносильно сохранению существующего в Германии порядка вещей. От промышленного и политического господства буржуазии она со страхом ждет своей верной гибели, с одной стороны, вследствие концентрации капитала, с другой — вследствие роста революционного пролетариата. Ей казалось, что «истинный» социализм одним выстрелом убивает двух зайцев. И «истинный» социализм распространялся как зараза.

Здесь, конечно, невозможно не признать, что со временем ситуация в СССР значительно изменилась (см., впрочем, ниже), но при этом фактом остаётся и то, что на этапе становления системы описание Маркса достаточно точно соответствует наблюдаемому.

Вытканный из умозрительной паутины, расшитый причудливыми цветами красноречия, пропитанный слезами слащавого умиления, этот мистический покров, которым немецкие социалисты прикрывали пару своих тощих «вечных истин», только увеличивал сбыт их товара среди этой публики.

Опять достаточно точная характеристика. Митинги. Показательные процессы. Кампании «всенародного осуждения». «Пионеры-герои». Помпезные военные парады. Мосфильмовские «свинарки с пастухами». Вот механизмы политической машины СССР. Но зато там совершенно не было места открытой политической дискуссии, объективному анализу социально-экономического устройства и его критике. Иными, словами, не было места гуманитарным наукам.

Со своей стороны, немецкий социализм все более понимал свое призвание быть высокопарным представителем этого мещанства.

Строго говоря, мещанства — в классическом смысле этого слова — в СССР, конечно, не было. Однако, само слово-то было крайне распространено — и неспроста. Ведь что такое, по существу, мещанство? Это категория людей, добившаяся личного благополучия, не богатства — нет, но заметно привилегированного — на среднем уровне — положения. Положения, которое целиком зависит от стабильности общества. (Чуть изменилась конъюнктура — вот лавочка и прогорела.) И потому активно противящаяся любым изменениям. Мещанин — это образцовый консерватор.

А сейчас взглянем на одну из категорий советских граждан, т.н. «людей, умеющих жить». Продавцов, торгующих из-под прилавка. Таксистов, берущих полную цену по счётчику с каждого пассажира плюс, нередко, столько же «за обратный конец». Строителей, ворующих новую сантехнику и затем продающую её вселившимся. Врачей, берущих взятки. Железнодорожных проводников, набирающих полвагона «левых» пассажиров, а затем делящих выручку с кассирами, «придержавшими» билеты. «Выездных» фарцовщиков. Преподавателей ВУЗов, занимающихся «репетиторством»… Ну, в общем, «Блондинку за углом» наверняка смотрели.

Кто эти люди — составлявшие заметную часть советского общества — если не «социалистические мещане»? Формально они, конечно, не являлись мелкой буржуазией, но фактически их благосостояние базировалось отнюдь не на их официальных экономических отношениях с работодателем-государством. Существенную — а то и львиную — долю дохода они, фактически, получали со своего частного бизнеса, который они имели возможность вести, во-первых, за счёт системы тотального дефицита товаров и услуг, во-вторых, своего личного доступа к их источникам, обусловленного их служебным положением, и в-третьих, полным попустительством властей.

Да, в стране существовал ОБХСС, но он не занимался этой мелкой рыбёшкой, он отлавливал тех, кто, как говорилось в другом советском анекдоте, «воровал не по чину». Эти же люди — многие из которых состояли в партии, избирались в Советы, комсомольские и парторганы разных уровней — чувствовали свою полную безнаказанность. И единственное, чего они действительно боялись — это нормализации экономики (в какую бы то ни было сторону), которая выбила бы почву у них из-под ног. И именно поэтому они были наиболее надёжной опорой режима.

Впрочем, была у этого класса и одна существенная претензия: строго формально, большая часть его деятельности была таки незаконной. Ненаказуемой (как правило) и которой можно было открыто хвастаться перед окружающими, но которой нельзя было гордиться. Которая регулярно высмеивалась всевозможными Райкиными и Петросянами. За которую их детям сверстники в школе (ещё не поднаторевшие в искусстве «социалистической политкорректности») вполне могли сказать, что их родители — воры. И возразить было нечего.

Поэтому нет ничего удивительного, что когда режим зашатался под действием нарастающего технологического отставания от «загнивающего Запада», он решил опереться на этот класс уже открыто.

«Закон о кооперации» стал осуществившейся мечтой «социалистического мещанства». Он не только легализовал мелкую буржуазию, но и надёжно защитил её от угрозы со стороны крупной. (Защита эта, надо признать, продлилась недоло, посколлку выправить положение подобными полумерами ожидаемо не удалось.) Мещанство наконец-то утратило свою стигму. И точно так же нет ничего удивительного, что во главе всего этого движения, в числе наиболее успешных новых — уже полноправных — мещан оказался комсомольский актив.

Он провозгласил немецкую нацию образцовой нацией, а немецкого мещанина – образцом человека. Каждой его низости он придавал сокровенный, возвышенный социалистический смысл, превращавший ее в нечто ей совершенно противоположное.

Глорификация «народа-победителя» — и чем дальше, тем больше — началась с самого становления советской власти, достигнув к её концу просто гротескных масштабов. И действительно, любая низость обретала «сокровенный, возвышенный социалистический смысл».

  • Взять тех же «пионеров-героев». Ведь как ни крути, а это — использование детей в вооружённых конфликтах. Низость? Ну что вы, «героическая борьба советского народа».
  • Строительство ДнепроГЭС, где бетон месили босыми ногами — с катастрофическими последствиями для здоровья? «Трудовой подвиг» который с гордостью показывали в киножурналах.
  • Произвол ЧК? «Бесстрашные рыцари революции».
  • Фактическое закрепощение крестьян? «Единогласное решение общего комсомольского собрания выпускного класса остаться в родном колхозе».

И список этот можно продолжать бесконечно.

Не так явно проявлялась глорификация собственно мещанства. Действительно расцвело оно лишь в начале Перестройки, когда принятие «Закона о кооперации» было подкреплено мощной идеологической поддержкой. Фильмы, телепередачи, вытаскивание на свет божий ленинской статьи «О кооперации» и т.п.

Но взглянем на гораздо более ранний фильм, точнее даже телесериал 1984 года (снят во времена Андропова) «ТАСС уполномочен заявить». Там практически все положительные герои участвуют в той или иной форме в «блатном обороте» — и это подаётся как норма. Главное же в них — преданность Родине. Весь фильм — это, по существу, 10-серийный гимн советскому мещанину-патриоту.

Да и раньше. На протяжении почти всей истории СССР мещанство то превозносили, то оставляли в покое, то высмеивали — едко, но всегда как бы любя, беззлобно. И с ним никогда реально не боролись. Его ценили как наиболее надёжную стабилизирующую силу, всегда готовую выразить «всенародную поддержку», «гневный протест» или что угодно другое, что прикажут.

Последовательный до конца, он открыто выступал против «грубо-разрушительного» направления коммунизма и возвестил, что сам он в своем величественном беспристрастии стоит выше всякой классовой борьбы.

Тут, конечно, не возразишь, советская «генеральная линия» была какой угодно, но только не последовательной. Партийное руководство металось из стороны в сторону в попытках хоть как-то заткнуть непрерывно возникающие дыры. Но все эти вынужденные метания всегда, когда ситуация несколько выправлялась, неизменно заканчивались возвратом к высосанной из пальца догматической идее «надклассового» советского общества. В самом крайнем случае — с привлечением псевдоклассовой борьбы с «агентами классового врага».

И в этом отношении интересна единственная реальная попытка построения коммунизма в СССР, предпринятая Хрущёвым. Чисто экономически она была вполне осуществима, однако предложенные реформы привели бы эффективной ликвидации разросшегося в стране при Сталине «социалистического мещанства». И в результате кончилось всё не коммунизмом, а политическим переворотом, даже укрепившим позиции мещанства по сравнению с дохрущёвскими временами.

Другой, более скромной попыткой нормализации экономики, пережившей Хрущёва, был проект «Общегосударственной автоматизированной системы» (ОГАС), призванной полностью компьютеризовать и централизовать весь экономический учёт в стране — и опять же, если и не совсем полностью, то в очень значительной мере ликвидировать полутеневую экономику, на которой кормилось «социалистическое мещанство». Справедливости ради следует отметить, что формально проект это провалился по чисто техническим причинам. Однако, причины ведь это возникли не на пустом месте. Без политической оппозиции проекту, разрешить их было вполне возможно.

За весьма немногими исключениями все, что циркулирует в Германии в качестве якобы социалистических и коммунистических сочинений, принадлежит к этой грязной, расслабляющей литературе.

Что заполняло практически всю советскую прессу? Две темы: поношение «проклятого капиталистического Запада» и славославия в честь «новой исторической общности — советского народа» и, в особенности, возглавляющей его «Уме, Чести и Совести нашей эпохи». Недалеко ушли в этом плане и всевозможные брошюры общества «Знание» и различные «специализированные журналы», где было всё то же самое, но в несколько «онаученном» виде. Даже в университетах, где, вроде бы, изучали первоисточники, изучали их, во-первых, очень выборочно, а во-вторых, изучали не столько их самих, сколько как их следует понимать. Причём «понимание» это часто входило в ожесточённый конфликт со здравым смыслом.

Заключение

Вы пишете:

«Разумеется, я далек от мысли выводить гибель СССР только из отставания в области гуманитарных наук. Но стоит вспомнить знаменитую фразу Андропова: „Мы не знаем общества, в котором живем“. Именно это незнание стало одним из обстоятельств, сделавших возможным катастрофу второй половины 80-х годов. И это незнание — на совести именно гуманитарной сферы.»

Вряд ли гибель режима, претендующего на то, чтобы называться «марксистским», но при этом демонстрирующего все признаки того, что сам Маркс называл реакционным — по сравнению даже не с современным причёсанным, а с тем, позапрошловековым, «диким» капитализмом — следует называть «катастрофой».

И хотя Вы, безусловно, правы, что уровень развития гуманитарной сферы тут сыграл какую-то роль, но роль эта — прямо противоположная. Отставание (искусственно поддерживаемое властями) в гуманитарном развитии как раз отсрочило неизбежную гибель СССР. Именно постепенное развитие гуманитарной сферы, а не наоборот, явилось фактором этой гибели. И роль эта у неё не «на совести», а в заслугах.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *